Трогательная и жизненная история. Когда дрожащий голосок маленькой дочери у иконы, Бог слышит лучше чем взрослых…

Дома было тепло и уютно и, скорее всего, пахло вкусным обедом. Помню, подумал, что жена приготовила свой умопомрачительный борщ. Готовила она всегда просто изумительно и довольно часто баловала нас своими кулинарными изысками. Борщ, ко­нечно, был ее фирменным блюдом, но помимо этого в списке ее дости­жений были многие яства кавказ­ской, французской, греческой, ита­льянской, тайской и даже ливанской кухни. Мастерица — ничего не ска­жешь. Жаль только, что я уже почти не чувствовал ни вкуса ее стряпни, ни даже запаха.
Меня выписали из больницы бук­вально за неделю до того дня. Нет, даже не выписали, правильнее было бы сказать — отправили домой уми­рать. Именно умирать. Этого врачи даже не скрывали. Да и что скры­вать, если я давно уже знал: жить мне осталось считаные дни. К концу года ни одной больнице не хочется портить статистику смертности. Да им, положа руку на сердце и всере­дине года-то не хочется ее портить.
Доктор, с которым у меня сложились практически дружеские отношения, так и сказал:
«Помрешь под празд­ник, будут проверки сплошной ге­моррой, в общем. Проще выписать тебя домой, где, как известно, и сте­ны лечат. — Врач вздохнул, а затем, пряча глаза, добавил:
— Вот отдох­нешь малость, а там, бог даст, опять к нам пожалуешь — снова за тебя возьмемся».
Искренности в его сло­вах было меньше, чем в моем серд­це надежды. И он, и я прекрасно знали: больные вроде меня редко возвращались, не успевали — уми­рали дома, в окружении родных и близких.
Мои друганы — с тех пор как я оказался дома — без перерыва меня навещали, думаю они приходили пропарься Сочувственное выраже­ние и натянутые улыбки. Сидели как дураки возле меня, неуклюже держали за руку и пытались совер­шенно не смешно шутить. Потом прочувствованно прощались, говорили дурацкие слова о том, что нужно ве­рить, что нужно держаться, выража­ли надежду на то, что я справлюсь, выстою, и уже ближайшим летом мы поедем на рыбалку, а то и в горы, а то и в саму Африку — на сафари. И от­куда у них только такие фантазии брались?! Да будь я здоров как бык, я бы ни на какое сафари не поехал, а уж в полумертвом виде — тем более.
В общем, выходило все натянуто, не­лепо, неуклюже. Но это почти меня не печалило, печалило то, что моя болезнь приносила страдания самым родным и близким людям.
Я слышал сквозь сон, как накану­не Оля, моя супруга, звонила родне: «Да, привезли Сережу… Врачи мне сказали, что больше ничем помочь не могут… Зайдите как-нибудь, может, потом поздно будет… Да, до встречи».
Вот так! Попрощайтесь, мол! Был сильный жизнерадостный мужчи­на, полный планов на будущее, а теперь — сутулый скелет, обтянутый кожей. Сколько там во мне было ки­лограммов, когда меня выписали из больницы умирать? Наверное, око­ло 50…
Это для мужчины ростом под два метра не плохо, да? Я, конечно, был в депрессии: о стольком мы мечтали с женой, такие строили пла­ны еще прошлой весной! Мечтали о втором ребенке, к примеру. О но­вой, просторной квартире, об отдыхе на Гавайях, куда так хотела попасть Оля — зачем, правда?..
Проклятая болезнь подло скрыва­лась где-то в глубине моего тела ров­но до того момента, пока я однажды не упал в обморок на катке. То-то было позору! Потерять сознание, словно я какое-то нежное зефирное создание… Впрочем, в себя пришел быстро. Посидел малость на лавке в раздевалке, отдышался, даже на лед снова вышел. Сделал круг, потом еще один — чтобы жену успокоить: мол, все нормально. Один мужик, который, собственно говоря, мое бесчувственное тело со льда выта­скивал, подмигнул мне заговорщи­чески и, оттопырив карман куртки, показал фляжку. «Я ж понимаю, — шепнул мне на ухо, — с бодуна одна мысль — тяпнуть рюмочку и поле­жать одному в тишине, но ведь этим бабам неймется! Меня моя с утра запилили — хватит коньяк жрать, пошли спортом заниматься. Ничего, сейчас мы с тобой поправимся». По­правляться я отказался — не было у меня никакого похмелья, алкоголь мне вообще противен. Отправились мы с женой домой. Я отлежался, а на следующий день как новый по­шел на работу. Со временем при­ключившийся на катке конфуз стал забываться. Но через пару месяцев я снова грохнулся в обморок. Теперь уже в коридоре офиса.
Жена поволокла меня к врачу, ду­мала, что гипертония. И как гром сре­ди ясного неба — неоперабельная опухоль головного мозга.
Малень­кая — не больше грецкого ореха, но рядом с жизненно важными центра­ми. Доктора долго рассматривали снимки моего мозга, говорили длин­ные непонятные слова, от которых меня начинало тошнить. То же самое повторилось в Москве, куда я отпра­вился для обследования в специали­зированном институте. В итоге мне надоело слушать всю эту тягомотину и я спросил у старенького профессора:
— Доктор, скажите честно и как можно короче — каков прогноз?
— Честно? — он посмотрел на меня почти весело.
— Абсолютно честно. — И коротко? — Как можно короче. Меня уже с души воротит от медицинской тер­минологии.
— Хана. Подходит? Достаточно по­нятно и коротко?
— Вполне…
На том мы и расстались. Я вернул­ся из столицы домой и лег в больницу. Конечно, я бы лучше остался дома, но жена настаивала на лече­нии. Спорить с ней мне не хотелось.
Не счесть количества тошнотвор­ных химиотерапий, после которых я чувствовал себя уже не живым. Все словно в тумане. Волосы по утрам на подушке… Потом Ольга принесла из салона сестры машинку и аккуратно сбрила оставшиеся пакли волос. Те­перь я был лысым.
— Ой, папочка! — щебетала возле меня дочь Маришка, гладя меня по голому черепу.
— Ты такой гладень­кий теперь! Смешной! Тепленький.
Смешной, гладенький и теплень­кий… Пока тепленький. Я закрывал глаза и старался улыбаться. Иногда по­лучалось. Если навязчивая боль обру­чем не сковывала мою голову, но это случалось все реже. «Господи, защити от всех бед и болезней мою семью, мою жену и дочь, — по ночам повторял я.
— Я отмучаюсь за всех, только не давай им и малой толики тех страданий, что сейчас испытываю я…»
Жена моя Оля, несмотря на все трудности, держалась стойко. Гото­вила мои любимые блюда, стараясь накормить меня как маленького, с ложечки. Уводила Маришку, если ви­дела, что мне плохо… Но не плакала, слава богу, при мне. Я знал, конечно, что по ночам, когда жена думала, что я сплю, она тихо рыдала на кухне или в ванной. От бессилия и отчаяния. Но ко мне всегда приходила с улыбкой.
И со словами надежды. Хотя какая уже надежда… Я — живой труп, едва нахожу силы произносить слова. Не могу даже обнять жену, а она, ло­жась рядом, осторожно прижима­лась ко мне, словно боялась сделать мне больно…
Как-то проснулся я, словно толкнул меня кто в бок, и слышу:
«Божень­ка, миленький! Я знаю, ты там очень сильно занят. Я только быстренько попрошу у тебя одного: мой папочка очень сильно болеет, и я знаю, что он скоро улетит к тебе на небо. Так бабушка сказала. Но я не хочу. По­жалуйста, не забирай его у меня. Ты ведь взрослый. Тебе не нужен папа.
И потом, у тебя там много людей, да?
А у меня только мама и папочка. И без него мне будет очень плохо… Мы еще столько всего должны сделать! Схо­дить на каток, покататься на пони — он обещал… И в цирк мы собира­лись. И на море…» Дальше я услышал всхлип, и тоненький голосок затих…
Я приоткрыл глаз и увидел, как моя дочь стоит возле моей кровати на ко­ленях и, сложив ручки у груди, неот­рывно смотрит на икону, ту, что при­несла моя мать. Она настояла, чтобы икону поставили на моей прикроват­ной тумбочке.
«Пожалуйста, сынок, ради меня! Это не простая икона, я возила ее в Иерусалим, освящала на Гробе Господнем… Прошу тебя. Ты не веришь, но это неважно! Пусть стоит, сделай матери приятное!» — мама всегда умела убеждать.
Я закрыл глаза, чтобы Маришка не увидела, что я не сплю. Она неумело перекрестилась и на цыпочках вышла из комнаты, прикрыв за со­бой дверь… У меня сжалось сердце.
«Ну что, Боженька, дашь мне шанс на жизнь? Медицина от меня от­казалась, родные и друзья попро­щались… А вот дочка верит, что все можно поправить! Не дай ей разуве­риться в тебе, — я поймал себя на том, что произношу слова вслух.
— Мне так хочется увидеть, как моя малышка пойдет в школу, потом поступит в институт, родит мне вну­ков, — я резко сел в кровати.
— Что… много хочу, да?»
Жена вскочила и спросила обеспокоенно: «Тебе пло­хо? Дать таблетки?» Я покачал голо­вой и лег. Буквально через секунду провалился в глубокий сон.
Когда пришел в себя, жена сказа­ла, что я проспал около двух суток.
Она даже вызывала ко мне врача. Но тот пожал плечами: больной просто спит. Пусть себе…
Помню, первое, что я почувство­вал, едва проснувшись, — сильный голод. Видели бы вы глаза моей жены, когда я на ухо прошептал ей, склонившейся, чтобы меня чмок­нуть, что хочу наваристого супа. Она вздрогнула, как от удара. Потом засмеялась, вытаращилась на меня как на сумасшедшего, но побежала готовить. Я ел ее борщ, словно первый раз в жизни. Представьте себе, что вы смотрели фильм в черно­белом формате и вдруг он заиграл красками. Так и я стал все видеть в то утро: все обрело цвет, запах, вкус.
Суп был изумительным, жена по­казалась такой красавицей. От дочкиного смеха я просто захлебнулся восторгом — надо же! Какой голо­сок! Потом мы вышли на улицу, и я смог дойти до сквера, где мы сидели и слушали птиц. Я ощутил себя сно­ва живым. Мне тяжело было дойти до квартиры обратно, но это была какая-то иная усталость — не пред­смертная, а, скорее, усталость вы­здоравливающего…
Через месяц я пришел к своим ле­чащим врачам. Сам.
«Ну, что? Будем долечиваться?» — мой голос звучал бодро. А доктора смотрели на меня, как на призрака. Главный лечащий зачем-то попросил предъявить па­спорт, словно сомневался — я ли это. Я рассмеялся, помню. А он снял очки и долго тер глаза. Нет, все шло не быстро. Я еще год лечился амбу­латорно. И лишь через два смог вернуться к работе. А через два с поло­виной года повез дочку на море. Вы не представляете, каково это было: смотреть на ее сияющее лицо. За­метив свое отражение в окне, я от­метил, что мужчина там, за стеклом, выглядит здоровым, ну, может, чуть исхудавшим. Однако вполне жизне­стойким. И рядом головка с кудря­вой рыжей шапкой волос — моего маленького ангела. Я верю, это ее ночная молитва спасла меня. Пусть мама утверждает, что все дело в ее паломничестве в Святую землю. Но дрожащий голосок маленькой доче­ри у иконы мне кажется куда боль­шим аргументом в мою защиту…

ПОНРАВИЛОСЬ? ПОДЕЛИТЕСЬ!

источник

Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Трогательная и жизненная история. Когда дрожащий голосок маленькой дочери у иконы, Бог слышит лучше чем взрослых…